Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мои стихи и сонеты.

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые произведения, так и уже изданные книги, которые увидели свет благодаря издательскому дому «Коло» и которые можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

В стиле блюз

Александру Майорову

Структуру сочных слов как струпья обнажив,

смешав бордовый цвет с агонией сирени,

играючи — легко твой незлобивый гений

дотошен в мелочах и в смыслах кропотлив.

 

Мне кажется, что я на подвиги труслив,

но не боюсь пойти посреди смертной сени,

по памяти волнам души моей смиренной

стихи твоих холстов на строчки разложив.

 

Вот в чаше для мытья арабских сизых слив

живут вино и хлеб. В окне — прибой и пена.

В кораблик твой садясь, запомню непременно

часов песочный свет и мраморный залив.

 

Мы встретимся еще в загадочной вселенной

твоей любви и снов. Пока ты вечно жив.

01.12.2018

 

Диалектика

Угрюмый крот — слепец и обскурант,

враг воспитания, подземный повелитель

желаний низменных, подлец и искуситель,

стукач и вор, предатель и педант.

 

Ему соперник — кот-комедиант,

любимец публики, поющий на иврите.

Аплодисментами его ласкает зритель

и чешет за ухом в ночи суровый Дант.

 

Я крот и кот. Я мудрый дилетант.

Я диалектик Маркс, и в чем-то Гегель.

Я мрачный Босх, непревзойденный Брейгель.

Все говорят, что я большой талант.

 

Я целый день переставляю мебель,

в пространстве двигая туда-сюда сервант.

24.11.2018

 

Частушки

Ленинградская квартира.

Тусклый свет. Февраль. Тоска.

На столе — остатки сыра,

огурец и три куска

колбасы вареной, водка,

звон гитары, бабий смех —

сизый вечер, как селедка

обволакивает всех.

 

За столом — Марина Влади,

под столом — Дворин Андрей,

за плечом моим мой дядя

громко требует: «Налей!»

Все привычно, даже скучно —

ленинградский томный хмель,

разговор — душе созвучный...

И февральская метель.

18.09.2018

 

Музыка вьюги

Пишет музыку про нас мой добрый друг,

он скрипит, не покладая ног и рук,

получается и пафосно и звонко:

урагана бас и тонкий плач ребенка.

 

Но очерчен им героев узкий круг:

только мы с тобой, да пара старых сук,

что ночами воют. Снежные воронки

завернули город в белые пеленки.

 

Добрый старый коммунальный Петербург,

ты устал от злых своих февральских вьюг,

и от сырости сопит душа-болонка,

и от боли жилы рвутся там, где тонко.

 

Только музыка и снег. Кино и звук —

черно-белый кадрик старой кинопленки.

12.10.2018

 

Мотив

Ты занят — дела, разговоры, болячки,

постылая рукопись, мысли о Боге,

любовь и надежда дожить до получки,

но волка не кормят усталые ноги.

 

Туманы. И город в октябрьской спячке

лениво сопит. И бредет по дороге

бездомная осень — худая собачка,

уныло скулит, обивает пороги.

 

Сиреневый вечер над Балтикой жухнет,

свернулась в калачик душа-недотрога,

вчерашний обед засыхает на кухне.

 

Ты платишь исправно долги и налоги,

и ждешь, когда небо беззвездное рухнет

на грешную землю — осталось немного.

04.10.2018

 

Бездельник

На закате в Купчино, после рюмки водки,

у окна сижу хмельной и смеюсь от горя:

среди яблонь стареньких юные красотки

то визжат пронзительно, то о чем-то спорят.

 

То слезой сентябрьской дождь стучит в окошко,

то последний солнца луч клены красит красным.

На диване спит давно беспробудно кошка,

я налью себе еще, словно жизнь прекрасна.

 

Мне совсем не хочется размышлять о жизни,

до которой я дошел, докатился даже.

Чтобы не была душа грустной и капризной,

я налью себе еще и, конечно, вмажу.

 

Вот и вся моя любовь: кошка, рюмка, девы,

дождь и солнечный закат, золотые клены.

Проживу еще денек у окна без дела,

просижу еще сто лет, в родину влюбленный.

17.09.2018

 

Снова осень

Вот и осень подкралась бесшумно, как старость.

От пропетого лета следов не осталось,

только медленно падает лист пятипалый

и Арсений Тарковский читает устало

золотые стихи. В сердце — тихая жалость,

что тепла не хватило мне самую малость.

 

Не успел поваляться под солнцем на пляже,

покутить не успел вечерами, и даже

не сумел рассказать загорелой девчонке

о любви стариковской — материи тонкой.

Серый дождь монотонною краскою мажет

по веселым, но быстро забытым пейзажам.

 

Я не то чтобы злюсь, прелый воздух вдыхая,

просто было так близко от мая — до рая,

но меня отвлекла от блаженства забота

о насущной еде, и до пота работа.

Снова осень в окне, как всегда золотая,

а на кухне хлопочет девчонка — седая.

06.09.2018

 

Мосты

И чтобы там не пели про мосты,

которые разводят в Ленинграде,

когда ты с юностью пока еще на ты,

а старость где-то там, сидит в засаде,

они прекрасны — эти ночи — ради

единственной и радужной мечты.

 

Мечты влюбиться сразу и навек,

пока Дворцовый не свели — успею,

таксист молчит, он тоже человек,

ты нежно обняла меня за шею,

а я вот целоваться не умею,

не размыкая рук и губ, и век

 

не поднимая, чтобы не спугнуть

мгновение, звенящее как нота

неуловимая, текущее как ртуть,

которую под ноги бросил кто-то.

И нет у нас всю ночь иной заботы,

кроме желания любить и не заснуть.

 

Трамвай веселый обновляет путь —

мосты свели и все пути открыты,

плетется утро в город как-нибудь

и будний день творит свои молитвы,

журчит народ по берегам гранитным.

Все как всегда. Мгновенье не вернуть.

15.08.2018

 

МОСКОВСКИЕ ДИССИДЕНТЫ

Читают Бродского на кухне диссиденты:

седые барды, кочегары и доценты.

Портвейн пьют и лапают девиц.

Их тянет в Токио, Париж и Сакраменто,

или хотя бы в Краков — дань моменту,

в беспечный рай неоновых зарниц.

 

На полке Ленина краснеет многотомник,

настроен их транзисторный приемник

всю ночь на город Лондон, БиБиСи.

В углу у дворника стоит железный ломик,

он сам едва избавился от ломок,

вернулся вновь домой — в систему Си.

 

Я помню запах слов живых и хрупких,

тебя — красивую, в красивой мини-юбке,

поэта Парщикова, странное кино

Тарковского. Мозги мои как губка

впитали все, но не было поступка,

чтобы сказать: я с вами заодно.

 

Мне ладно то, что был я рядом с вами,

когда пусть редкими, но плотными рядами

мы шли к пивбару в джинсах и без слов.

Любили нас пленительные дамы,

особенно Еременко — с усами,

и этот мир прекрасен был и нов.

12.08.2018

 

Утро на юге

Скоромный вкус понтийского прибоя,

по женски нежный ветер с берегов

таврических — не помню, что такое,

лишь помню хрупкий звук твоих шагов

по мокрой гальке в утреннем тумане

и в ранний час бодрящее купанье.

 

Портвейн вчерашний на столе в стакане,

цветные сны под крики местных птиц,

последний рубль в джинсовом кармане,

к моей щеке прикосновение ресниц,

в браслетах сердоликовых — запястья,

и слов любви автоматическое счастье.

 

Нам старый кот, ворюга рыжей масти,

гостей намыл. Пришли — навеселе.

Большой арбуз ты резала на части,

вращая словно глобус на столе.

Мы пели песни, наслаждались ленью,

и я тебя касался без стеснения.

11.08.2018

 

Старый альбом

Живет в альбоме древних фотографий —

забытый, милый, черно-белый рай:

друзья и родичи, часы на телеграфе,

бюст Ленина и старенький трамвай.

 

Там затерялись — радостный младенец,

безусый юноша и элегантный муж.

Прошедший век сверкает через глянец

и не стесняется бараков или луж.

 

Старик у зеркала оценивает китель

чужой, с наградами — у друга одолжил.

Друг — инвалид, но тоже победитель,

и тоже сед, и тоже полон сил.

 

Прекрасна мать, сидящая у лампы

с потертым томиком в руках. И по стене

над ней разбросаны открытки и эстампы

и фотографии погибших на войне.

 

У школы каждый год цветут пионы,

ромашки нежные и всякий прочий цвет,

вдоль клумбы этой шествуют пижоны

в клешах и батниках, но часто без штиблет.

 

На девушку в привычной мини-юбке

с улыбкой денди смотрит хулиган,

он что-то курит в самодельной трубке

и что-то пьет — в руке его стакан.

 

У проходной кирпичного завода

стоят Еременко и Мих. Коновальчук,

они еще не знают, что в природе

циклично все, включая свет и звук.

 

Поселок грустный городского типа —

с вокзалом, клубом (сталинский ампир),

с пожарной вышкой, с допотопной липой

у дома нашего. Вот мой забытый мир.

 

Эпоха милая, зачем тебе стесняться

любви и бедности? Все было. И теперь

мне словно снова стукнуло шестнадцать

и я родную открываю дверь,

 

и вижу девочку в застиранной матроске,

глаза ее, влюбленные — чуть свет,

и выплюнув небрежно папироску,

я ей стихи читаю — как поэт.

11.07.2018

 

Июльский дождь

Звенит по травам дождь. Тепло и сыро

конкретно здесь, в моей микровселенной.

И пусть живу я на задворках мира,

зато в дыре вполне благословенной.

 

Секунды скованы, и дремлет дух мой пленный,

неосиянный творческим накалом,

и разум, развращенный тихой ленью,

упрямо мыслит по чужим лекалам.

 

Люблю себя, но вежливо и вяло,

как старого и преданного друга,

смотрю в окно и думаю, что мало

дождю пространства — он идет по кругу.

 

Великий Бах писал «Искусство фуги»

под звон июльского дождя, и не иначе —

скользит смычок скрипичный по упругим

зеленым струям, по садам и дачам.

 

По зыбким весям, по лесам и кручам

песчаным, оттого почти лимонным,

по электричкам, по болотам скучным,

по трассам электронным и бетонным.

 

И смотрит кот мой глазом полусонным,

как смешиваю я июль с абсентом,

закусывая огурцом соленым, —

ему смешны мои эксперименты.

 

Но все же музыка и дождь эквивалентны

для циников, от старости капризных.

Господь давно расставил все акценты

в мелодиях — и будущих, и присных.

05.07.2018

 

Пенсионер

Друзья подарили мне кресло-качалку

и плед шерстяной, чтобы кости не ныли.

Потарин Максим пригласил на рыбалку,

но я не поеду — уже не по силам.

 

Раскуривать стану вишневую трубку,

покуривать буду табак капитанский

и ждать, когда окна прокуренной рубки

омоют дожди, как волной океанской.

 

Налью себе рому пиратского сорта

и вслух прочитаю поэму Бодлера,

о том, как осталась отчизна за бортом

и звери Цирцеи, и скука без веры.

 

Я вышел на пенсию. Прочь многоточия —

поставлена точка. Я больше не важен

ни милой отчизне, ни девкам порочным,

ни скучной, но грозной статистике даже.

 

Свободен — включается воображение.

Ничем не обязан, не связан, не должен —

и право имею: иметь свое мнение,

разбить телевизор и двери в прихожей.

 

Пора мне на волю! Расправлены крылья,

и ветер холодный звенит между строчек —

полны паруса, лишь бы кости не ныли,

и дни были долги, а ночи — короче.

08.06.2017

 

Дачный ноктюрн

Тополя плодоносят и кроют усталую землю

то ли матом, как пухом, то ли пухом, как снегом — взанос.

Нас берут на измор злой сирени кудрявые стебли

и у старой дороги бесконечные циклы берез.

 

Мы торопимся прочь от прогретых проспектов и зданий,

словно дачная ложь нас спасет от кошмаров ночных.

Мы себе наперед назначаем такие свидания,

на которых умрем от тоски и огарков свечных.

 

Быстро сохнут цветы скоротечной любви и порока,

не успел подарить, как пора голосить у одра

над усопшей весной, что сорвала все планы и сроки

на счастливую ночь и походку твою от бедра.

 

Ты стареешь со мной, выцветая, как фото в альбоме,

тонкой сетью морщин покрывается любящий взгляд.

Никого, кроме нас, не осталось в замученном доме,

у которого, впрочем, уже обновляют фасад.

 

В глубине микрокосмоса страстно вопит телевизор:

там играют в футбол, от которого скучно до слез.

Электрический свет вдоль дороги мерцает капризно,

размечая пунктиром унылые цифры берез.

 

Я тебя поцелую, уснувшую там — на диване,

в недрах дачного запаха, с книжкой моею в руке.

Буду долго смотреть сквозь отраву в граненом стакане,

как пульсирует жизнь на твоем поседевшем виске.

07.06.2018

 

Субботний вечер

Вечер сегодня — гжель, лаком жары покрытая.

Жаль трафарет любви, стертый с утра заботами.

Красок не хватит в ночь, сшитую мегабитами,

мы отдохнем от них, чтущие тень субботнюю.

 

Что-то с тобой не так, чрево мое несытое,

требуешь вновь и вновь меду в пустые соты и

жидкую гонишь кровь, внюхиваясь в забытые

запахи юных дев в платьицах терракотовых.

 

Белая ночь скрипит набережными гранитами,

вставшие на дыбы стонут мосты пролетами,

снятся домам дома, райским плющом увитые,

цвет загорелых ног и берега курортные.

 

Видимо, будет дождь. Небо в тенях и рытвинах.

Далее все, как есть, — по трафарету стертому.

29.06.2018

 

Сон в белую ночь

Я разделить с тобой вечность никак не могу.

Дать тебе триста рублей на такси? С порога

взгляд зажигая, как яблочкову дугу,

тут же гашу его — будет тебе, ей-Богу.

 

Джинсы и талия. Кадры в запойном сне:

вечер, Италия, флейта — душой наружу.

Мне показалось — я песни пою жене,

той, что уже много дней, много лет за мужем.

 

Мне показалось. Но я не влюбиться смог

в эту шальную, подвижную деву-призрак.

Все по закону кино или трех дорог,

или по признаку страсти твоей капризной.

 

Это Феллини и странный его оркестр

с новою силой вторгаются в сны о рае,

только сегодня я жирный поставлю крест

на совпадениях, в пламени нот сгорая.

 

Но повторяется снова и снова сон,

словно Кустурица мне одолжил лекала:

чудо на жизнь предлагает проверить он,

я бы проверил, но чудо мое устало.

 

Бродского ты не читала. Слыхала звон

тех голосов, что когда-то достигли цели —

умных мозгов, но тебе непонятен стон

грустных зверей, населивших сады Цирцеи.

 

Ты не колдунья. Ты призрак чужой любви,

мне отблеснувший расхожим лучом рассвета.

Был бы умнее, не стал бы с тобой визави

пить самогон и пытаться играть в поэта.

 

Из темноты я смотрю на тебя без слез,

девочка-призрак. Одежды с души срывая,

движешься ты сквозь меня и пространство сквозь,

ласково смотришь, и сохнет душа сырая.

 

Белая ночь над Невой миллионы лет,

где-то журчит саксофон, не меняя темы.

Ты как фонарик, а я твой послушный свет,

только, пожалуйста, не перепутай клеммы.

 

Стойте, мгновения! Молнии нервов — стоп.

Пусть сумасшедшее сердце глумит глаголы.

Мне бы уснуть и проснуться. Проснуться чтоб.

Если не в потном аду, то хотя бы не голым.

 

В чистой постели. Молитвы творя взахлеб,

Господа буду просить о простой свирели

и тишине. Я, конечно, пижон и сноб,

если с утра не болит голова с похмелья.

 

Сделай разумное — брось меня навсегда,

чтобы ничто никогда и никак не всходило.

Утро наступит и буду звенеть провода

о незнакомой, не тронутой. Но о милой.

29.06.–14.10.2018

 

В стиле блюз

Ты ли дышала мне в ухо любовь, когда

лунная ночь предлагала нам, сытым, сказки?

Это не ты — это в кране журчит беда

или скрипят мои старые мышцы-связки.

 

Это не я по проспектам шуршал — следа

не оставлял, понимая последствий краски.

Не обо мне говорила с тобой вода,

та — что в дожде растворяет ошибок кляксы.

 

Здесь я сломаю привычный мне рифмы счет,

и для друзей расскажу, как коты и таксы

весь заполняют эфир и эон. Так вот

мне по душе только женщины стиля хаски.

 

Я про любовь. Если грустных не слышать нот,

это нетрудно, когда без вина и ласки

бьется ирония в трепете губ, и ход

времени суток — размеренный и безопасный.

 

Я про мосты, что над бездной вершат полет,

как над Невой — бесконечной в ночи и вязкой.

И про глаза, от которых аж дрожь берет, —

черные звезды любви в боевой раскраске.

 

Кто-то поет в глубине или в недрах сот,

с виду бетонных, но, в сущности, это — маски

спящего города, тихо трещит кислород

и оживает душа в кислородной маске.

29.06.–02.07.2018

 

Нота

Ты же не станешь меня упрекать в измене

вкусу и стилю, когда из набора нот

выберу только одну — от природной лени,

буду ее голосить весь грядущий год.

 

Нота любви и разлуки. Сейчас и впрочем.

Эка невидаль — подумаешь ты, о чем

эта монодия страха бессонной ночью,

эта мелодия смеха случайным днем?

 

Все — о тебе, о которой уже случилось

в юности что-то и где-то. И я — давно

стал для тебя и забавным, и даже милым,

словно картинка со старой афиши кино.

 

Нота моя из разряда скупых и пресных,

что заслужил, тем во славу твою пою.

Я не пытался звучать в полковом оркестре

или в джаз-банде хрипеть эту ноту мою.

 

Было б красиво. Наверное. Я не спорю.

Но уронив в пустоту утомленный взгляд,

предпочитаю скулить вне чужого хора

ноту, которой я, грешный, и сам не рад.

 

Кто-то спивается, кто-то меняет песню,

кто-то снимает кино и живет всерьез.

Если со мной тебе все еще интересно,

вслушайся, девочка, в ноту мою без слез.

03.07.2018

 

Наталье Крандиевской

Мы вместе жили здесь: ты раньше, я чуть позже,

семантики эпох смешав в стихах своих.

Я чувствую тебя, и мне (мороз по коже!)

все чудится порой лицо твое — в чужих.

 

И берег тот же — здесь. И невский ветер — тот же.

И кладбище, и храм, и колокольный звон.

И этот в полночи растерянный прохожий,

похожий на меня. Проходит мимо он.

 

Без света. В темноте. Сопит кипящий чайник.

Сожжен уже Гюго и догорает Скотт.

Простым карандашом рисуешь ты печально

стихи свои тому, кто больше не придет.

 

Не заскрипят шаги по мерзлому паркету,

не заискрится смех, как иней на усах,

и не предложит хлеб, завернутый в газету,

твой долгожданный друг с улыбкой на устах.

 

Я помню этот хлеб. В моей крови блокада

с младенческих ногтей — генетика вины.

Для тех, кто замерзал в блокадном Ленинграде,

у хлеба — жизни вкус, но с запахом войны.

 

Но мы о тех, кто жив. О тех, кто, слава Богу,

родился и родил. И — отступила тьма.

Оттаяла Нева от смерти понемногу,

в учебники ушла блокадная зима.

 

Мы жили здесь. С тобой. И голодали вместе.

От голода спасал любви противогаз.

Кресты, кресты, кресты — блокады перекрестья,

в которых столько дней она держала нас.

 

На Невском — пестрый люд. Тепло и хлеба вволю.

С толпой и я бреду на праздничный парад.

Смешав пасхальный свет в душе с привычной болью,

люблю тебя, мой друг, как много лет назад.

28.08.2018

 

Книжный сын

Золоченные перья моих упоительных птиц

мне сверкают в дорогу, на истинный путь наставляя,

беспокойное солнце томится и падает ниц

ввечеру за рекой, и дорога струится — живая.

 

Я иду налегке по родной для меня стороне,

где кликуша-кукушка поет невпопад свои песни,

где у девушек бледных глаза не горят по весне,

а в пивной придорожной колдует восточный кудесник.

 

Здесь сбываются книги, которые я наизусть

заучил и забыл, только память толкует двояко

диалоги и образы, смех и пьянящую грусть,

словно новый роман по ночам мне диктует Булгаков.

 

У закрытого глаза назойливо мечется шмель,

он стремиться попасть как в дупло в черепную коробку.

В ней навеки остались Бодлер и уютливый хмель

первородных свиданий с любимой на парковой тропке.

 

Вдоль дороги мелькает штакетник березовых рощ,

талый запах бодрит и колышется воздух весенний,

навевая легенды про Русь и татарскую мощь,

про войну и любовь, о которой тоскует Есенин.

 

Распевают псалмы староверы в горящей избе,

крепостные актрисы рожают детей для столицы,

и грядет Ломоносов, поверив в себя и судьбе,

и талантливо спит Менделеев, придумав таблицу.

 

Распивают портвейн мужики на советском лугу,

проплывают комбайны, как грезы музейные в рамах,

и лежит на дуэли убитый поэт на снегу

и не знает еще, что трагедия это не драма.

 

Драма — это движение. Звонкие птицы поют,

и кружится весна в голове от небесного звона,

они всё понимают про книжную душу мою —

про Цветаеву, Маркеса, Чехова и Честертона.

 

Поминальных имен и сюжетов полны стеллажи

вдоль дороги моей. И молчат, припорошены светом,

словно пылью — герои, красавицы, сны, миражи

городов и селений. Сгоревшие книги поэта.

 

Блудный сын не иуда. Не предал я и не забыл,

книжных таинств отечество, просто растратил в них веру,

но вернулся домой — нищ, безумен, смешон и бескрыл,

и простивший отец как всегда меня встретил у двери.

15.07.2018

 

Книжные крысы

Каюсь, не смог удержаться от лести,

друга приветствуя, краешком мысли

мне угодившего. Старились вместе,

вместе дышали и вместе зависли —

равноупрямые, как коромысло

с ведрами, полными страсти и чести,

пошлости жгучим желанием мести.

 

Строили космос, чтоб был неизвестен

ближним и дальним — расчеты и числа

нам очевидны, как нолик и крестик,

но вдохновенны в реальности кислой —

там, где с тычинкой не сходится пестик,

где запрещен Лобачевский и выслан

в гетто избранников — ныне и присно.

 

Денно и нощно вгрызаясь в трюизмы —

книжные крысы, мы слева и десно

грызли Брокгауза, Даля — загрызли.

Соревновались в молитвах, и в песнях

рифмы строгали без цели и смысла.

Словно играя в вербальный армреслинг,

множили хляби в пространствах небесных.

 

В космосе нашем нам душно и тесно —

слишком он точен и слишком изыскан.

13.02.2018

 

Серенада

Ты снишь меня, но я тебя не сню.

Ночь не всегда альтернатива дню —

воочию предпочитаю видеть

твои прелестные черты — я их пою,

тебя запомнив в натуральном виде.

 

Ты не останешься, красавица, в обиде

или в отчаянье. На табурете сидя,

портвейн чужой из горлышка я пью,

кляну судьбу литературную мою

и жду, когда душа моя отыдет

 

в миры иные. Там нас не увидят:

там — только я, красавица, и ты,

мой нежный гений чистой красоты!

Я утону в любви, как Мартин Иден,

воспев твои прелестные черты.

13.07.2018

 

О птицах

Им что-то солнечное снится,

на юг летящим журавлям.

Но у меня в руке синица —

она никчемна королям,

такая простенькая птица.

 

И наплевать, что мне ютиться

приходится то там, то сям.

Зато приветливые лица —

есть с кем делить уют и хлам,

с кем помолиться и напиться.

 

В душе торчит любовь, как спица

велосипедная — к людям.

Мы с другом заказали пиццу,

нам принесли к утру, и нам

пришлось весь вечер отпоститься.

 

Я не ропщу. Не надо в Ниццу —

там жарко, дорого! И там

нам от соблазнов не укрыться.

Уж лучше ползать по ветрам

унылой Северной столицы.

04.07.2018

 

Шарманщик

На карнавале встретил я шарманщика,

который грустную мелодию накручивал.

Он был в берете и ботинках замшевых —

невзрачный паренек с глазами скучными.

 

Я бросил медь на блюдо деревянное

у ног его. Он мне кивнул приветливо.

И снова стал пилить с улыбкой пьяною

одно и то же рондо беспросветное.

 

И вдруг услышал я в его мелодии

балладу — о любви, войне, сражениях,

о том, что где-то на далекой родине

никто в его не верит возвращение.

 

Звенело в музыке унылое прощение,

что без него любимая — не вдовая,

что сердце, успокоенное временем,

стучит по кругу, без любви бескровное.

 

И я задумался, перебирая в памяти

своей судьбы скупые фотографии —

одно и то же рондо, словно памятник

могильный. Без креста и эпитафии.

 

Всю ночь мы пили за себя с шарманщиком,

и карнавал шумел — легко и весело,

и были женщины прекрасны и обманчивы,

и в сердце жизнь струилась новой песнею.

03.07.2018

 

Старая притча

Пей же, душа, и пой! Стало быть, заслужила:

кутила всю жизнь, врала, нервы рвала и жилы,

крала чужих друзей и золото — без заботы.

Пой же теперь и пей после такой работы.

 

Только, смотри-ка, вдруг кончился день, и силы

растрачены все на вдох, на выдох и не хватило.

Даже — на полюбить, даже на акт животный.

Так и лежу без сил — мертвый, холодный, потный.

 

Что мне теперь цветы, ласки случайной милой,

деньги, вино, висты, старый пегас бескрылый?

Что-то не то стяжал в жизни своей вольготной:

был золотник, да мал был для шута и мота.

 

Мне бы в калашный ряд, только не вышел рылом,

лучше была бы душа нищей и безработной.

01.07.2018

 

Александру Хвану

Эстет с сигарой в томной пене дыма,

сухой аристократ среди развалин Рима,

магистр Кнехт — со скрипкой и в берете,

сыгравший навсегда и все на свете.

 

Никак глаза твои не могут быть иными,

лишь — мудрыми и чуточку шальными,

так смотрят странники и маленькие дети,

цель неприметную тайком вдали приметив.

 

Ты — математик. Ты проходишь мимо

слезливых сверстников, что были молодыми.

Ты ныне — юн. Ты слово мыслишь в цвете,

сюжеты в звуке, и любовь — в сюжете.

 

Пусть плачет публика, твое склоняя имя:

искусство фуги — инструмент эстета.

30.06.2018

 

Благодарение

Чтобы было и мне и со мной интересно,

я пишу для друзей безупречные песни.

И доносы пишу, увлеченно и много,

о друзьях и товарищах — Господу Богу.

 

Мне так велено было — подробно и честно

говорить о забытых, больных, неизвестных,

о далеких и близких, о добрых и строгих —

обо всех. Непременно торжественным слогом.

 

Мне уютно с друзьями в реальности тесной

и любить, и молиться, и строить совместный

восхитительный космос, в квартирке убогой

подводя не придуманной жизни итоги.

Я в друзьях растворюсь и умру. И воскресну.

Но пока поживу еще с ними немного.

11.08.2018